Ультраправые: откуда взялся ярлык, который так не любят

В эти выходные Лондон ждет громкий марш. Десятки тысяч противников миграции выйдут на улицы под лозунгом «Объединим Королевство». Ведет их Стивен Яксли-Леннон, известный как Томми Робинсон — боевой активист из Лутона, который на дух не переносит слово «ультраправый». Сам он называет себя патриотом и защитником свободы слова. Его сторонники подхватили этот ход: таскают плакаты «Мы не ультраправые, мы просто правые». Звучит убедительно. Но те, кто годами изучает анатомию радикальных движений, уверены: все сложнее.

Спор не только про Робинсона, но и про сам термин. «Ультраправый» — штука размытая. Что вкладывает в это слово журналист, а что — политолог? Разница колоссальная, и такие ребята, как Робинсон, отлично этим пользуются. Когда ярлык теряет четкость, его можно отбросить. А значит — сделать свою политику более приятной на вид.

Корни термина уходят в историю. В 1984 году на выборах в Европарламент грянул сюрприз: французский Национальный фронт Жана-Мари Ле Пена взял почти 11% голосов. Газеты писали о «политическом землетрясении». Тогда и закрепилось выражение «extrême droite» — ультраправые. Раньше так называли откровенных фашистов, а тут — партия, работающая внутри демократии. Границы поползли.

Сегодня ультраправые — уже не маргиналы. В Италии Джорджа Мелони возглавляет коалицию, в Швеции «Шведские демократы» поддерживают правительство, а во Франции «Национальное объединение» — мощная оппозиция. Их идеи — от миграции до идентичности — постепенно стали мейнстримом. Умеренные партии, боясь потерять голоса, копируют их риторику. И это легитимирует то, что раньше было табу.

Что же такое «ультраправые» по науке? Политолог Кас Мудде выделяет три признака. Первый — нативизм: страна должна принадлежать «своим» по крови или культуре. Второй — популизм: «чистый народ» против «продажных элит». Третий — авторитаризм: порядок, жесткая рука, никаких поблажек.

Но и тут есть нюансы. Одни партии — радикальные: они критикуют демократию, но не хотят ее ломать. Другие — экстремистские: они против системы как таковой. Например, греческая «Золотая заря» была откровенно неонацистской, ее запретили. А немецкая «Альтернатива для Германии» балансирует на грани: ее признали экстремистской, но суд приостановил решение.

Почему ультраправые набирают силу? Три волны. Сначала — глобализация 80-х: заводы закрывались, рабочие злились. Потом — кризис 2008-го: банки спасали, людей — нет. И наконец — миграционный кризис 2015-го: 1,3 миллиона просителей убежища в Европе. В каждой волне — чувство предательства. И ультраправые умеют на этом играть.

Сегодня они стали медийно подкованными, убрали откровенно пугающие лозунги. А когда центристы перенимают их повестку — это только укрепляет позиции радикалов. В общем, ярлык «ультраправые» — не просто слово. Это поле битвы за то, как мы понимаем политику.